Меню
16+

"Мой район"

29.11.2019 11:47 Пятница
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

Светлая память. Ушла из жизни признанный камнерез Фаина Овчинникова

Фаина Павловна Овчинникова. Фото: из архива редакции

Вчера, 28 ноября, умерла народный художник Фаина Павловна Овчинникова из села Красный Ясыл.

Фаина Павловна больше полувека работала с камнем. Ее скульптуру «Золушка» десятки лет выпускали на комбинате «Уральский камнерез». Множество других ее авторских изделий стали образцами для других резчиков и разошлись в музеи и частные коллекции по всему миру.

Фаина Овчинникова была постоянным участником фестиваля камнерезного искусства в Красном Ясыле. Четыре года назад ее наградили малым знаком ордена А.К. Денисова-Уральского за выдающиеся заслуги в сохранении и развитии лучших традиций российского и мирового камнерезного искусства и присвоили звание «Заслуженный деятель камнерезного искусства». В 2017 году она получила знание «Народный мастер Пермского края».

В этом году камнерез отметила 80 лет.

Мы публикуем воспоминания Фаины Павловны Овчинникой, которыми она поделилась шесть лет назад с пермским журналистом Светланой Федотовой:

"Воспоминания, рассказы — как бесконечная нить. Не о себе одной. О тех, кто жил, учился и работал рядом. Моё военное детство и послевоенная юность похожи на детство и юность моих сверстников: только потому так много пишу о себе. Я родилась 12 июня 1939 года в селе Калинино Кунгурского района, тогда — Молотовской области, сейчас — Пермский край. Село старинное. Называлось когда-то Юго-Кнауфское, а перед этим — Юго-Осокино.
Менялись хозяева медеплавильных заводов, а с ними и название села. В центре села есть большой пруд. Оттуда хорошо виден храм, что стоит на Белой горе. Из пруда вытекает речка, на которой раньше стояла мельница. Наш дом стоял на берегу этой речки. Всё моё детство с ней связано: купалась, ловила рыбу, поливала огород. Баня стояла в 7 метрах от воды, напаришься и прыгаешь в воду! И снова в баню!

Отца звали Павел Иванович Ситников. Он 1908 года рождения. Смутно помню, как он несёт меня на руках, мать идет рядом — так он уходил на войну. Мама — Александра Евдокимовна Ситникова, 1911 года рождения, работала в колхозе. Меня водила в колхозные ясли. Мы не играли, а стояли около большой печи и терпеливо ждали, когда испечется хлебушко и всем дадут по кусочку с похлебкой из молодых листьев капусты и воды.

Я часто убегала из ясель, удержать было невозможно. Шла в лес, где весело поют птички, летают бабочки. Под ёлками росла кислица, шмели садились на цветы. Рядом с домом три горы, высокие, с них видно всё село. Так красиво! В речке на дне добывала сладкие комочки глины, смотрела на рыбёшек. Потом отправлялась на конный двор. Там было много лошадей разного цвета, разного возраста и даже с жеребятами. В избушке конюх чинил сбрую, смазывал колёса у телег. По стенам висели хомуты, в углу стояла бочка с дёгтем. Запах был особенный, запоминающийся. Меня никогда не прогоняли. Непременно посещала кузницу. Кузнец был немым, объяснялся жестами. Он был маленького роста, в большой кепке. Волосы и борода его были белыми. Когда я стала старше, он позволял мне качать меха. Угли разгорались, накаляя железо почти докрасна. Затем кузнец бросал ее на наковальню, ковал и кругом взлетали искры. Затем изделие опускалось в бочку с водой, вырывался с шипением пар. Кузнец улыбался.
Я научилась лазить на ёлки, смотреть на птенцов ворон. Мама возвращалась с работы поздно и находила меня спящей у подворотни. На полевых работах женщины загорали дочерна, а одежды из цветных становились белыми. Тогда ели лебеду, липовый лист, крапиву, чтобы выжить. Осенью было полегче, вырастала картошка. Её резали на ломтики и пекли на плите, называли «опалишки». Спички тогда экономили: соседки обменивались — носили друг от друга угли из загнатки. Зимой вечерами иногда приходили подруги: вязали, гадали, тихонько пели. В конце всегда запевали песню «Ты не вейся черный ворон» и все ревели.

Поселили к нам эвакуированных из Ленинграда: женщину и бабушку с внуком. Мы с ними делились всем, чем могли. Однажды все стали говорить, что будет затмение солнца и придет конец света. Поэтому мы с подругой решили съесть кашу из зерен у её маленького брата. Зачем добру пропадать? Почему-то нас не надрали за это. Дети были предоставлены сами себе, играли в дорожной пыли, посыпали ею друг друга и бежали купаться в речку. Кожа не выдерживала, на ногах были «цыпки» — трещинки, которые мы смазывали солидолом.

Моя мама работала ещё в тракторной бригаде. Рассказывала такой случай. Их бригадир решил «прямками» пойти домой через кладбище, а было уже темно. И — свалился в могилу, которую кто-то накануне выкопал. Стал думать, как вылезти. Вдруг слышит, что кто-то дышит рядом. Решил потрогать, схватил руками, а это рога! Решил — чёрт! Но по запаху сообразил, что это козёл, который тоже свалился в яму. Он вскочил ему на спину и выбрался. Утром и козла достали.
Моя мама никогда не училась, но знала много поговорок и сказок. Говорила, что в реке живёт «лешачиха», в огороде «полудница», в доме домовой, который любит меня и путает мне волосы, а за бочкой с водой живут дед Пихто и бабушка Нихто. Когда я дома была одна, то с ними разговаривала, мне никогда не было страшно.

Я рано научилась читать. Стены избы были оклеены газетами, я спрошу, как называется буква и везде такую же ищу. Потом следующую. Радио говорило на всё село. Утром передавали гимнастику. Стоишь в очереди за хлебом с 5 утра и, иззябнув, топчешься под музыку. Однажды меня выперли из очереди и остались бы мы без хлеба, но какой-то дяденька-военный взял меня на руки, пробился к прилавку и потребовал дать мне хлеба, чтобы я не ревела.
Отец пришёл с войны в серой шинели, с котомкой, худой и какой-то чужой, не такой, как я представляла. Понемногу привыкала. Отец умел играть на гармошке, качал меня на ноге, подкидывал к потолку. Следующей осенью я пошла в школу. Там было холодно, не хватало дров. В обед нас в школе кормили. В огромном котле варили похлёбку. Отец не пошёл работать в колхоз и маму потому оттуда выгнали. Лишили огорода, несмотря на орден отца и множество медалей. Пришлось садить картошку на Белой горе, где я близко увидела храм. Там работали и жили инвалиды: делали бочки и телеги.

Мама стала часто болеть. Зарабатывала она на жизнь тем, что шила платья по рублю за штуку. Когда шила, то обязательно что-нибудь пела, например «буря мглою небо кроет». Удивляюсь, как могла совершенно безграмотная женщина знать стихи Пушкина? Папа пошёл работать в пожарную охрану. Брат моей подруги Ольги Рукавициной, был начальником пожарного депо. Нам иногда давали работу — мыть там полы. Здание огромное, пол некрашеный, затоптанный и заплеванный. Зато за работу давали по десять рублей. Нам казалось, что это очень большие деньги, но заработать их было нелегко.

В свободные дни отец ходил на охоту и меня брал загонщиком. Добывали зайцев и до семи лисиц за зиму. За шкурки давали муку, дробь и порох. Вечерами, иногда отец рисовал мне лес, а в нём тетеревов, лисиц, зайцев. Получалось очень похоже. После войны у меня появилась сестра Нина. Зимы были такие холодные, что стены трещали. Вспоминаю, как ждали рождество. Мама встала рано, затопила печь, чтобы стряпать. Мы с сестрёнкой сидим на печке. В доме чисто, кругом половички постелены, у икон горит лампадка… Окна все в морозных узорах, светит яркая луна. Прибегают дети и поют молитву, славят Рождество. Детям давали по денежке. Так это было чудесно, словно приснилось. В масленицу пекли блины и катались с горы, причём, очень крутой, и взрослые, и дети. Все нарядные, было очень весело.

В Пасху разливалась речка, прилетали скворцы, дети качались на качелях. Мама красила яйца и мы менялись ими с подружками. Приносили букетики подснежников. Как же хотелось попасть в кино! Как раз начали показывать трофейный фильм «Тарзан». Денег не было, поэтому собирали металлолом, кости, даже вытаскивали тряпки из банных отдушин, чтобы всё это сдать старьевщику. И — бегом в кино! После войны молодежь недоедала, много работала, но веселилась от души! Только начнет темнеть, у кого-нибудь собирались под окошками. Под гармошку девки и парни так отплясывали кадриль, что пыль столбом. И ничего, что все в лаптях. Танец был очень красив. В 1950-х годах построили в Калинино две танцплощадки. Танцевали под два баяна, иногда под духовой оркестр детского дома. Танцевали вальс, фокстрот, танго… Музыка на всё село и невозможно усидеть дома.

Когда умер Сталин, всех школьников погнали на площадь на траурный митинг. Плакали учителя и, глядя на них, и дети. Мне было стыдно, что я не реву, пришлось натереть глаза луком, который у меня был с собой в школьной сумке — взяла на обед вместе с картошкой. В школе были новогодние ёлки, на которых давали кулёк гостинцев. Всякие пирамиды мы с девчонками показывали на сцене.
Я окончила 7 классов и мечтала быть хирургом. К тому времени я уже знала, какие внутренние органы есть у птиц и животных. Но отец сказал, что учить меня у него денег нет. Поехала поступать в Кунгур на токаря по металлу. Уже умела пилить, строгать, забивать гвозди. Пришла я в токарную мастерскую, что находилась в церкви на берегу Сылвы. Мать меня одела в плюшевую жакетку, которая была мне ниже колен, в рукавах рук не видно! Но учиться меня не взяли. «Больно мала, да худа, ступай-ко за Ирень, там за мостом художественная школа, рисовать будешь». Ну я и пошла. Видно вела меня судьба.

Помню первую встречу с камнем. Приехали в наше село цыгане. разбили шатер, развели костер. Мы, дети, прибежали посмотреть. Цыганки показали нам белых, как сахар, слоников из камня и просили обменять на картошку.
Второе воспоминание: отец купил мне в подарок в Кунгуре скульптуру «Хозяйка медной горы». В библиотеке взяла книгу Бажова, чтобы больше узнать о ней. Восхищаюсь сказами Бажова до сих пор. Третий знак: какой-то незнакомый человек посылает меня в художественную школу. Училище поразило меня скульптурами. Было много чучел птиц, скелеты кошки и человека.

Сдала экзамены и осенью 1955 года поехала учиться. Курс был большой. Выдали нам шинели, керзовые сапоги, коричневое сатиновое и шерстяное синее платья, бельё и мыло. Все взялись за учёбу со старанием. Когда начали работать с камнем, некоторые даже хотели бросить учёбу: оказалось, очень трудно физически резать камень. Большие глыбы камня пилили поперечной пилой, сменяя друг друга. Затем распиливали лучковой пилой на заготовки. Далее — по шаблону. Сделать простую коробочку, выборку в ней, простую крышечку, совсем не просто! И всё — в ручную. Шлифовали хвощём — трава такая. Полировали тряпками с известью и мелом до блеска, тоже вручную.

В училище нас кормили. Каждую осень мы копали картошку в колхозах. Помню в деревне Дейково в 8 км от Кунгура, меня потрясла бедность. Шел 1956 год. Мы жили у одной женщины, которая работала на ферме. В семье были одни резиновые сапоги. Придя с работы, она их снимала и их одевал сын и шёл на свою работу. Жители этой деревни раньше занимались валянием валенок, производством кошмы. Позже артель перевели на камнерезное производство. Рядом — сырьевая база, окружающие горы сплошь состояли из гипсов. Выпуск Кунгурской камнерезной школы 1952 года дал Дейковской артели 14 мастеров.

Наш инструктор — Аркадий Владимирович Меркушев. Спец. технологию вёл Константин Иванович Олешкевич. Композицию — Зинаида Ивановна Позднякова. Рисунок и лепку — Надежда Павловна Ковалёва. Все наши наставники были людьми с большой буквы. Они не только учили, но и растили. Им было небезразлично, как мы выглядим, что в наших головах и душах, хотели видеть нас людьми порядочными.
В училище ставились концерты, а в выходные дни были танцы. В лепку приносили радиолу, ставили пластинки… Сейчас это называется ретромузыка. Как услышу — щемящая грусть. Как же это было прекрасно. Жили в общежитии, где один стол, один шкаф и множество кроватей. Не ссорились, пели песни, играли на гитаре, вышивали и лепили, позировали друг другу. За три года обучения, из девушек никто ни разу не пробовал спиртного. Были другие приоритеты. Со стипендии покупали ливерной колбасы, пряников или халвы. Ещё зубной порошок, кисти, краску, бумагу и маленький флакончик духов за 50 копеек «Красная Москва». Могли сходить в кино, посмотреть Лолиту Торрес. Как мало нужно было для счастья моему поколению! В складчину, по очереди, покупали часы.

В училище по очереди дежурили на кухне, мыли и чистили картошку, накрывали столы, убирали и мыли посуду. Нас в этом отношении готовили к жизни. Дежурные вечером приносили в общежитие по тарелке хлеба. По тем временам доброта поваров была необыкновенная. Черный хлеб жарили на растительном масле, как это было вкусно! Теперь и в рот не полезет.
Как жаль, что столько мы доброты утратили всего за 50 лет!

На втором курсе нас отправили на практику в Красный Ясыл Ординского района. Тогда он выглядел так: главная улица выходила к церкви, в которой был расположен камнерезный цех. Далее дорога бежит под гору, там небольшая речка, прозрачная и холодная даже летом. Около речки согра (болотная низина) с лягушками. Вокруг села поляны — бугры да ямы с выпирающими из-под земли гипсовыми породами. Около цеха большой отвал с белыми, серыми камнями. Меж ними искрятся на солнце селенитовые осколки. На обед выходят из цеха люди в белых от пыли одеждах, с пылью на щеках и руках, словно муку мололи. На практике было весело, учились делать два гриба на серой подставке с селенитовыми шляпками. Ходили в деревенский клуб в кино. примечательно, что тогда в кино ходили и стар и млад. Ну, а после кино, конечно, танцы. Пол в клубе деревянный, во время танцев качался, что добавляло веселья.

К своему немалому удивлению, на танцах увидели стиляг. Пёстрые пиджаки, зауженные брюки, длинные волосы, обувь на толстой подошве. Какие они выкидывали коленца! Оказалось, это ребята, окончившие нашу камнерезную школу на пару лет раньше: Гера Герасимов, Толя Овчинников, Саша Акулов. Танцы забавные, одежда нам их нравилась, ну, первые парни на деревне! Практика пролетела быстро, а сердце осталось в Ясыле: встретила я очень красивого парня, да и он обратил на меня внимание. Пора уезжать в училище, потом каникулы. ничего не радует в родительском доме. Хочется увидеть только его. Боже, какие же страдания приносит первое юное чувство.

Подруга из Ясыла пригласила меня на день рождения. Сгорая от стыда и радуясь тому, что там увижу его, поехала. Конечно, встретилась с ним. Ходили в кино, на танцы — через поле меж хлебов. Он дарил мне букетики из васильков. И теперь их не срываю: пусть растут для других влюбленных. Лето было жаркое. Он решил мне показать реку Ирень. С горы, от Богомолова открывается взору долина реки, пасущееся стадо, поблескивают внизу зеркала стариц. Берега реки круты и обрывисты. Слева лес подходит почти до реки, справа увал, словно великан прилег отдохнуть. Местами высокие скалы, река их подмывает, камни падают в воду. Вода выступает в роли художника, создавая ажурные, как кружево, вещи. Они не нуждаются еще в какой-то обработке — ими можно любоваться. Взявшись за руки мы гуляли по цветущим лугам, взбирались на крутую гору. Деревенские ребятишки, прибежавшие купаться, кричали нам «жених и невеста». Было стыдно. Угадали ребята, но только через два года стали мы женихом и невестой. Жениху пришлось прежде в армии отслужить.

Той же осенью его проводила. Посидели на берегу реки под тополями с желтыми кронами. Небо было голубое-голубое, как его глаза. Кудри состригли. Помолчали мы. наверное, у обоих в душе была вселенская грусть. Был 1958 год. Почти весь наш курс поехал на отработку в село Павлово. Началась взрослая жизнь.

Вместе с павловской молодежью организовали хор, ездили с концертами даже в Пермь. Заливали каток. Устраивали соревнования по лыжам, по стрельбе. Летом косили траву для лошадей, другого транспорта не было. Для цехов и для себя нужно было заготовить дрова. Хлеба ели не досыта, но все равно все были молоды и веселы. Павловская артель появилась в 1932 году. было построено большое здание в два этажа, под большой горой у речки Турая. Речка прозрачная, холодная, а вода горькая и непригодная для питья. По воду ходили в болото. На производстве тогда работал движок. Были ленточнопильные станки для распиловки камня. Далее камень обрабатывали на дисковых рашпилях, из сеялочных дисков, которые насекались по мере сноса и снова ставились на мотор. Стоял шум и звон, когда обрабатываешь камень. По шаблону опиливали его ручной лучковой пилой. Распиловщики пилы точили и спаивали сами. Резчики лучковые пилы тоже точили сами.

В Павлово была традиция веселиться всем селом. Собирались на высокой горе, ели и плясали. В новый год многие делали костюмы маскарадные и тоже все веселились. Однажды я сделала костюм пьяницы, маску слепила. После нового года меня навестил отец и забрал эту маску с собой. Приехав домой одел ее и постучал. Ему по голосу открыли. мама была с сестрой. Обе очень испугались и давай его лупить ухватом и кочергой. Долго не могли поверить, что это он. Андрей Афанасьевич Овчинников, председатель артели, организовал творческий кружок. Тех, кто там занимается, даже отпускали с работы в определенный день.

Из Ясыла приехала заниматься с нами художник Евгения Ильинична Львова, которая возглавляла художественно-экспериментальный цех в Ясыле. Она была талантливой женщиной, к тому же, редкой красоты. Это она заметила меня, помогала советами, брала в поездки в Москву на учебу в НИИХП (научно-исследовательский инститт художественных промыслов — прим.С.Ф.) Мне очень нравились её работы. В «резке» я повторяла её работу из белого камня — две играющие рыбки. Потом я работала контрольным мастером. А затем, в 1960 году, переехала в Ясыл, где тоже стала работать контрольным мастером вместе с Григорием Тимофеевичем Байдиным, человеком тактичным, спокойным и обходительным. Я училась у него и больше познавала камень. В то время селенит добывали шахтами — это как колодец без сруба. В мои обязанности входило принимать селенит у горняков.

Однажды и я решила спуститься в такую шахту, посмотреть. Шахта была глубиной 12 метров. Спускаться туда нужно было по деревянным лестницам, которые были связаны друг с другом. Они качались, было страшновато, а отступать стыдно. Разработка же шла в сторону. Для предохранения от обвала ставили деревянные столбики с плашкой вдоль — это позволяло вовремя узнать, что земля дает усадку. Если плашка начинает сплющиваться, значит, становится опасно.

Селенит в земле лежит красивыми лентами, словно по полочкам разложен. Добыча чаще была зимой: в штольне тепло и удобно работать. Добытый селенит поднимали наверх и тщательно укрывали, говорили, что он «парной». Погрузив на дровни и укрыв, везли на лошадях в Ясыл, к цеху. Резчики с дровен уносили его в цех в подолах фартуков. Считали, что морозить селенит нельзя, даёт треск. Дождь и солнце тоже вредны этому нежному и прекрасному камню. Чтобы получить нужные куски на изделия, селенит смачивают, просвечивают лампочкой и раскалывают при помощи ножа и молотка, избегая при этом трещин и вкраплений. Этот камень волокнистый и потому обрабатывать его надо умеючи, в определенном направлении, иначе расколется, как дерево на лучинки и кристаллы.

Селениту приписываются магические свойства. Что правда — обладает кровоостанавливающим свойством. Все резчики, поранившись, присыпают ссадины и неглубокие порезы селенитовой пылью, которая всегда под рукой.

Селенит так красив, что даже страшно, что он может быть весь выкопан. В архиве комбината есть документ: решение общего собрания артельщиков, которое состоялось очень давно. Обсуждали одного коробейника, который взялся продать брошки и яйца. Чтобы получить барыш для себя, он стал раскалывать яйца напополам и так продавать, чем вызвал возмущение артельщиков.

Белый, серый, коричневый и цветной гипсы добывали иначе: копали ямы — закопушки и извлекали камни «по доске». Крупные камни раскалывали. Применять аммонит для разделки «стульев» (как называли крупные блоки камня горняки) нельзя — происходит много трещин и сырье имеет плохое качество. Куски камня одной породы могут быть разной зернистости, с посторонними включениями, что затрудняет работу над изделием, а порой и сводит её на нет. Выход один — выбросив, начать опять сначала.

В лексике пермских горняков есть те же слова, что в сказах Бажова: «закопушки», «большой камень», «стул»… Кто первый придумал эти слова? А ещё наши горняки вместо чая пили чагу и меня угощали. В 1962 году я была переведена в экспериментальную мастерскую. (Она занималась созданием образцов для тиражирования — прим.С.Ф.) Началась трудная жизнь. Что делать? Как? Рядом художники-мужчины, уже имеют опыт, лучше чувствую форму. Производство требовало, чтобы расход сырья был небольшим и цена недорогой. Иначе не продать. Художественный совет в Перми строго отбирал вещи для тиражирования. Значит, надо учиться у предыдущих художников, а их было немало, и работы у них были замечательные.

В учительской Камнерезного училища было много образцов, дипломных работ и работ учителей. З.П.Позднякова, окончившая художественное училище им.Калинина в Москве и преподававшая нам композцию, создавала удивительные вещи. она придумала, как вырезать большую скульптуру Хозяйки медной горы.

Селенит размером не более 15-17 см, и она решила составить ее из отдельных частей и склеить. Общая высота при этом получилась 35 см. Художественный руководитель Опачевской артели Иван Тимофеевич Клейменов получил за свои работы диплом художника народных промыслов по камню. Его ваза высотой 1 метр, которую он выполнил с помощью коллектива артели, находится в Пермской государственной художественной галерее. Позже И.Т.Клейменов будет преподавать в Кунгурском художественном училище до пенсии.

Михаил Бутаков окончил Кунгурскую художественную школу в 1948 году, как и резчик Леонид Батуев. Оба — отличники промкооперации. Они сделали юбилейную шкатулку и к ней — две красивые декоративные вазы. Одна была выполнена молодым автором Николаем Федотовичем Фокиным, резчиком Опачёвской артели. Вторую вазу выполнила Софья Коробкина, которая позже уехала учиться в архитектурный институт в Москве. Эта шкатулка и две вазы были преподнесены И.В.Сталину в день его 70-летия. Фокин после этого уехал работать в Москву, в НИИХП, в лабораторию камня, которая оказывала практическую помощь народным художественным промыслам. В Павлово я работала вместе с М. Бутаковым и Л. Батуевым. Н.Фокин неоднократно приезжал в Ясыл и занимался с художниками.

В Павловоской артели работала замечательный камнерез Евгения Ивановна Сапронова. Она создала много статуэток из детской жизни. Её супруг создал ночник «Беличий хрустальный домик», по сказке о царе Салтане Пушкина. Уникальная вещь! Сапронова тоже переехала в Москву и стала работать в НИИХП, где я и познакомилась с ней. Там же впервые встретила Ивана Константиновича Стулова. Образцы того, что он сделал, есть в музее Ясыла. В качестве наставника приезжал Евгений Васильевич Николаев, работавший в НИИХП, в лаборатории камня. (…)

Много лет я дружила с Ниной Наумовной Тюняевой и её супругом Сергеем Максимовичем. Они работали в экспериментальной мастерской после окончания училища имени Калинина.

А первый местный выпускник этого училища — Михаил Григорьевич Лисунов всю свою жизнь проработал в Кунгурской камнерезной артели. Он создавал письменные приборы, лампы-ночники, пепельницы, коробочки, пудреницы. У него у первого я увидела анималистические скульптуры из нашего камня большого размера. Это были волк и медведь из коричневого гипса, смелые по пластике. Вышел горячий спор: чьи работы имеют право на жизнь — большие или маленькие (рядом стояли скульптуры Тюняева, размером 4 — 5 см). Лисунов гневно воскликнул: «Это что за радикюльный стиль?» Так за Сергеем Максимовичем и осталось прозвище: мастер радикюльного стиля. Конечно, в шутку. А на художественном совете приняли работы и того и другого.

Супруг Е.И. Львовой, Геннадий Михайлович Львов был техническим руководителем, проводил эксперименты по обработке селенита бормашинкой и борами собственного производства. Работал на изделиями, сочетавшими камень и металл. Вместе с ним занимался экспериментами Арсений Федорович Брагин: шарошки и пёрки — его изобретение. Такими обрабатывают камень до сих пор. Он в свое время учился на электрика в ремесленном училище, а работать ему пришлось в резке и художественной мастерской! Он создавал очень красивые образцы. Был из бедной семьи. В первый год на работу ходил в двух пиджаках и резиновых сапогах.

Его жена — Евдокия Васильевна — работала в Горно-Иренской артели с 1943 года. В трудные годы на санках возила белый камень из Захаровки за 7 км. Лошади падали от голода. Их дети подвешивали на ремни, чтобы постояли. «Пекли печенки в цехе на трубе», — вспоминает она. Ещё работала контролером, два срока в завкоме, начальником цеха. А.Ф. Брагин был веселый балагур. То анекдот принесет в цех, то частушку: 
«и бабки нет и дедки нет,
и некого бояться.
Приходите девки к нам,
будем обниматься!»
В ту пору работал в экспериментальной мастерской ещё Гера Герасимов. Он создавал образцы и здорово владел стамеской. Резьба получалась чёткой и красивой. Участвовал в самодеятельности, хорошо пел. Башков Алексей Григорьевич окончил Кунугрскую художественную школу и работал в экспериментальной мастерской с 1959 по 1962 годы, а затем перевелся в КХШ преподавателем. Сменил его Кузин Иван Иванович, но в 1968 году он уехал жить в Усолье. В Опачёвской артели начинал работать Иван Егорович Басанов, окончивший Ленинградский техникум художественного литья. Он разрабатывал образцы для резчиков, ездил с ними в творческие командировки, на худсоветы. Иван Егорович заботился о своих резчиках по камню. Это был добрый человек, с чувством юмора и весёлый. Он достоин памяти и уважения. (…)

В Ясыле природа удивительная. Чуть отойдешь в леса и начинается бурелом, трудно продираться. Заблудиться легко. Но есть здесь замечательное дерево, называется «Долгая сосна», прекрасный ориентир. Речка, протекающая по Ясылу, появляется из «выпада». недалеко от него есть «Синюшкин колодец» — среди покоса небольшое окошко с водой. Между Ясылом и Опачёвкой живут бурые медведи, о чём свидетельствуют развороченные муравейники. Встречаются их следы и на берегу Ирени. А какие здесь чудесные закаты! Облака бывают от свинцово-синих до алых и золотых, всегда разные.

Однажды из Москвы приехал в творческую командировку Е.В. Николаев. Пошли с мужем и с ним на рыбалку с ночёвкой. Утром первым вышел из палатки Николаев, на его ужасный крик выскочили и мы. Что же мы увидели? Над рекой, почти до высоты деревьев стояла стена красного цвета. Женя решил, что это атомная война началась, а это туман был окрашен восходящим солнцем в пурпурный цвет.
Зрелище не для слабонервных. Ни до ни после я такого больше не видела".

Ноябрь, 2012 — январь 2013 г.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

380