Меню
16+

"Мой район"

19.03.2020 10:51 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

Каша тети Клаши

Автор: Галина Колобова

Струнный ансамбль ремесленного училища № 22 г. Молотова. г. Молотов, Молотовская область. 1944 г. (ПермГАСПИ. Ф.8043. Оп.2Г. Д.4. Л.1)

Воспоминания пермских журналистов, чьи детские годы пришлись на войну

Глубинка Мотовилихи… Вспоминается яркий июньский день 1941 года. Я и мои подружки – Геля Смолина, Лиля Трегубова и Маня Зенкова были в нашем саду Свердлова на детском празднике. На танцплощадке гремел оркестр. Музыканты свои, заводские. Праздник был, как говорится, в полном разгаре. Мы сидели на скамейках летней эстрады и ждали представления кукольного театра. Гелька убежала за мороженым и долго не возвращалась. На сцену вышел дядька в костюме клоуна и уныло объявил, что представление задерживается или совсем не состоится из-за какого-то важного сообщения по радио. Прибежала, запыхавшись, Гелька и затараторила:

– Бежим скорее за ворота. Там уже полно народу. Чего-то ждут…

Мы помчались к выходу. Весь народ устремился за ворота. Там, около столба, на котором висел репродуктор, уже толпились люди. Массивное металлическое радио походило на рупор. Сначала из него раздался негромкий скрип, скрежет. Затем послышался мужской голос.

При слове «война» толпа охнула! Все словно онемели. А из радио неслись слова: «немцы», «бомбили», «вероломно». Но они на нас тогда, откровенно говоря, не произвели особого впечатления. И мы убежали на Вышку собирать землянику. Так закончился наш несостоявшийся праздник…

И только позже мы поняли, почувствовали и осознали умом и сердцем, что означает это зловещее слово – «война».

Учителя ушли на завод

Первый военный учебный год начался для нашего второго «Б» переездом на новое место. В нашей каменной школе разместился военный госпиталь. Наши два начальных класса – Анны Ивановны и Серафимы Ивановны – перевели в татарскую школу, двухэтажное деревянное здание в Козьем переулке. Так называлась маленькая узкая улочка недалеко от родной школы. Нам отвели первый этаж. Учились в две смены. На втором этаже учились татарские ребята. Жили мы с ними дружно. По пустякам не ссорились.

В город начали прибывать эвакуированные. В нашем доме всю войну жили приезжие. В нашей семье жила Александра Александровна Рымникова. Она работала суфлёром в драматическом театре. Ее театр разместился в красном кирпичном здании у Мотовилихинского пруда. К нам в класс пришли две новенькие девочки из Ленинграда – Инна Бронштейн и Белла Гросман.

Многие мотовилихинские педагоги уступили свои рабочие места эвакуированным учителям, а сами пошли работать на завод. Моя мама-учительница стала контролером ОТК, проверяла снаряды. Это была очень ответственная работа. Нельзя было пропустить ни малейшей заусеницы на снаряде. За брак могли и посадить. Очень сильное, яркое освещение отразилось на ее глазах и маме пришлось перейти в другой цех на подсобные работы. Вся наша родня в годы войны работала на заводе.

Словно хотел что-то сказать

В госпитали города начали привозить раненых. Мы, школьники, стали собирать книги, чтобы организовать библиотеки для раненых бойцов. Я перетаскала из дому в госпиталь почти половину книг. Мама не ругала за это, а только приветствовала мое усердие.

Шефствовали мы над двумя госпиталями: на Висиме и в Рабочем поселке. В госпитале мы помогали медсестрам разносить градусники по палатам, раскладывать на каталки лекарства, бинты, вату… В палатах, где бойцы шли на поправку, но еще не могли вставать, мы читали им книги, журналы, газеты, писали под их диктовку письма родным.

Часто выступали с концертами. Я, к примеру, очень любила выступать с декламацией – читала стихи Симонова, Твардовского, Когана. Стихотворение Симонова «Жди меня» знали наизусть почти все фронтовики. А песни «Огонёк» («На позицию девушка провожала бойца…»), «Уралочка» («Моя подружка дальняя») или «Синенький скромный платочек» знали все: они постоянно звучали по радио.

Как-то в наш госпиталь поступил тяжелораненый танкист. Он был без ног и без рук. Обрубок. Все лицо обгорело – ни носа, ни рта. Один глаз немного видел. Он слышал, но говорить не мог, только мычал. По документам он был из какого-то района нашей области. Когда его подлечили и он мог уже двигать обрубками рук, вертеть головой – сообщили жене. Она приехала. Бросилась к нему. Стала обнимать, целовать то, что осталось от лица. Он мычал, громко стонал. Вертел головой, словно хотел что-то сказать. Эта история, чуть не закончившаяся трагически, была напечатана в нашей газете «Звезда». Там говорилось: «…Вскоре вернулся настоящий муж. Он тоже был танкист. В бою был ранен, доставлен в полевой госпиталь, там и пропала его шинель с документами. Очевидно, впопыхах какая-то сестричка прикрыла ею тело обгоревшего, вновь поступившего бойца… Короче, наш герой, подлечившись, с новыми своими документами приехал на побывку домой. Не успел он дойти до своей избы, как досужие деревенские кумушки сообщили ему, что у нее уже есть мужик. Жены не было дома. Зайдя в избу, хозяин увидел, что кто-то лежит на кровати, укрывшись с головой, и храпит, постанывая. Схватил он топор и уже было занёс, но в это время вбежала жена. Сдёрнула одеяло с лежащего. Муж понял всё…»

Атласный кисет

Помню, решили мы к Новому году собрать посылку для танкистов-уральцев. Принесли бумагу и химические карандаши, папиросы и табак, платки носовые, перевязочный материал. Девочки связали теплые шарфы, шерстяные носки, варежки. Я решила сшить кисет, наполнить его табаком. С куревом тогда было туго, а дядька Платон выращивал в огороде самосад. Сушил листья табака, резал их – получалась махорка.

В мамином сундуке от всего добра осталась атласная белоснежная пелерина с красивыми кружевами – память о ее гимназических годах. Я отрезала снизу кусочек материи: авось мама не заметит. Сшила кисет. Розочку на нем вышила. Выпросила у дяди махорки. Отнесла свой подарок в школу. Махорку, конечно, взяли, но пересыпали в темный мешочек. А про мой вожатая сказала:

– Его только принцу посылать!

– А что, боец хуже, что ли, принца? – спросила я сквозь слезы.

– Чудачка, твой беленький кисет враз в черный превратится. Твой мы в музее оставим. И похвалила меня за старание и добрые намерения.

Делянка до горизонта

Самая главная наша помощь фронту – это была работа в колхозах. С мая до июля мы ездили на прополку овощей, а с августа по сентябрь – на уборку урожая. Иногда и октябрь приходилось прихватывать. И так все военные годы.

Вспоминается моя первая трудовая поездка в колхоз. Собрали нас, школьников, на речном вокзале. За старшую с нами была учительница математики Агния Георгиевна Юзефович. Погрузили нас на пароход. Привезли в Ильинский район, потом развезли по разным колхозам района. Разместили по избам колхозников. Вера Шумайлова, Ира Поносова и я стали жить у тети Клаши. Клавдия Степановна, наша хозяйка, была бригадиром женской бригады. За глаза мы прозвали ее «Тетя Клаша – каша наша».

«Каша наша» была серьезной женщиной, порой сердитой, особенно на работе, а дома – доброй и смешливой. Будила она нас рано, в половине шестого. На столе уже дымилась каша – гороховая, либо тыквенная, либо овсяная. А то еще была каша-размазня: пшеничную муку заваривали крутым кипятком прямо из самовара. Каши сдабривались подсолнечным или льняным маслом. Стояли три стакана с козьим молоком и по кусочку хлеба.

В хозяйстве выращивали овощи: свеклу, морковь, репу, капусту, картошку, калегу и турнепс, похожий на толстую длинную редьку. На вкус – сладкая сочная репа. Калега была круглая, с детскую голову, тоже сладкая и сочная. Турнепсом и калегой кормили скот. Коровы и козы от такой пищи давали густое сладкое молоко. Надои были высокие.

Делянка, которую нам нужно было прополоть, порой тянулась до горизонта. Ползаешь, бывало, на коленках, пот заливает глаза, в лицо лезут оводы. Одной рукой их отгоняешь, другой вытягиваешь сорняк. А сорняки – вреднущие! Земля сухая, в ней овощи и осот крепко сидят. Листья колючие. Корень тонкий, длинный. Думаешь: вот сейчас конец, вытяну его весь. А корень раз – и оборвется! Через несколько дней на этом же месте снова зеленый куст торчит. Начинай все сначала. И так изо дня в день – весь май и июнь. Уставали страшно. Потом привыкли. Окрепли на свежем воздухе. Да и каши тети Клаши помогали.

Номер на ладошке

В июле мы разъезжались на каникулы: кто по домам, кто по деревням к родственникам, а кто и в пионерлагерь. Маме завком выделял путевку для меня. Мою маму, Марию Павловну Сапегину, знали и уважали как учителя: еще в 30-х годах она вела курсы по ликвидации безграмотности среди заводчан.

В августе школьники возвращались с каникул – и снова работа в колхозах. Если урожай выдавался богатый, нам за работу давали овощи. Так что когда возвращались, родителям приходилось нас встречать. Пароход прибывал поздно, трамваи уже не ходили. Меня всегда встречала мама с братьями и мы тащились через весь город в свою родную Мотовилиху.

Первый военный год наша семья перенесла довольно сносно, хотя уже выдали карточки. Были еще старые запасы крупы, сахара, муки. Была своя картошка, кое-какие овощи с огорода. Мама из заводской столовой изредка в баночке приносила картофельное пюре с котлеткой. Братья мои, как говорила бабушка, были хорошо пристроены: Виктор работал на заводе и жил у тети Ани и дяди Платона, Юрий был на полном обеспечении в ремесленном училище.

А вот сорок второй и сорок третий годы стали нелегкими. Приходилось ночами стоять в очереди за хлебом. Писали на ладошке номера очереди. Сменяли друг друга. Уходили погреться домой. Мама в воскресные дни ездила по деревням. Обменивали все, что можно было обменять, на картошку и муку. Мамин большой сундук, когда-то полный всякого добра, опустел. Особенно тяжело было зимой и ранней весной, когда кончались запасы, а хлебные карточки были отоварены за два месяца вперед. Порой питались картофельной кожурой и похлебкой из мороженой капусты.

В завкоме не забывали нашу семью. Иногда маме выдавали талоны в бесплатную столовую. Другой раз мы получали по баночке американской тушенки или выдавали сало-лярд, которое таяло мгновенно во рту. А еще был розовый сыр, удивительно сытный! Помнится до сих пор. Но тогда все время хотелось есть…

Американские друзья «подкидывали» нам не только продукты, но и одежду в виде «секонд-хенда», как сказали бы сейчас. Мне довелось поносить платье из тяжелой шелковой ткани: передняя часть красная, а спина до подола черного цвета. А то еще помню бушлат с капюшоном – носила его вместо пальтишка. Раздернешь замочек и капюшон превращается в воротник. Для нас такие замочки были в диковинку.

Море огня и света

Последний год войны мы встретили в своей родной кирпичной школе. Госпиталь закрылся. Пятый класс…

Все чувствовали приближение Победы. Голос Левитана по радио постепенно приобрел окраску торжественную, ликующую. Я иногда думала: какой же это человек? Наверное, высокого роста, богатырского сложения?.. Разве могла я тогда подумать, что увижу этого великого диктора? Смогу даже взять у него интервью, которое будет опубликовано в одной из грузинских газет? Оказался он небольшого роста, чуть полноватый, в очках с толстыми стеклами. И удивительно простой, добрый человек! Такое счастье выпало мне потом…

А пока мы все жили ожиданием конца войны. Помню, был пасмурный майский день. Накрапывал дождь. Мы сидели с девчонками на парадном крыльце нашего дома. Играли в куклы. Хотя мы к тому времени считали себя взрослыми барышнями, но поиграть с куклами любили. Зое Сыропятовой отец купил большую красивую куклу и мы примеряли на нее наряды.

Вдруг из ворот дома Ведерниковых выбежал дядя Вася и начал что-то кричать. Он один, из всех ушедших на фронт с нашей улицы, вернулся домой. Весь израненный. Грудь в орденах. После контузии плохо говорил. Смотрим, и из других домов стали выходить соседи. Улица стала быстро наполняться народом. Выбежал наш дядька Платон и крикнул нам:

– Девки, вы что сидите, ведь Победа! Плясать надо, петь!

Мы просто обалдели. Начали смеяться, прыгать, кричать, носиться по улице. Из дальних домов шли семьи Соколовых, Меньшиковых, Ердяковых. Приплелся даже дряхлый старик Карнаев. Люди обнимались, целовались. Многие женщины плакали. Из всех прилегающих улиц, со всех сторон люди стекались к Соликамскому тракту и шли к центру Мотовилихи – к площади 1905 года.

Не помню, как мы очутились около клуба Свердлова. Уже играл оркестр, слышались отовсюду крики ура. Пионеры шагали под барабанную дробь. Гудел завод.

Вечером на Вышку с завода завезли пушки. Началась пальба. Небо озарилось разноцветными огнями. Стоял такой гул, будто сама матушка Земля радовалась! Всю ночь никто не спал. В саду Свердлова танцы сменялись плясками под гармошку. Город в военное время был погружен в темноту, а тут – море огня, света!

Об авторе. Колобова Галина Петровна (1931). Член Союза журналистов с 1962 года. Работала в газетах «Молодая гвардия», «Камский кабельщик», внештатным корреспондентом газет «Вечерняя Пермь», «Звезда», «Комсомольская правда», «Медик Урала», «Мотовилихинский рабочий» и других.


Материал опубликован в целях реализации социального проекта «Детство, опаленное войной» при финансовой поддержке администрации губернатора Пермского края.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

16