Меню
16+

"Мой район"

09.04.2020 11:12 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

Из жизни тылового города

Автор: Юрий Болотов

Юные рабочие Молотовского завода № 19 им. И.В. Сталина на приеме у директора этого предприятия А.Г. Солдатова. Молотов, Молотовская область. 14 ноября 1944 г. ПермГАСПИ. Ф.8043. Оп.2Г. Д.21. Л.1

Воспоминания пермских журналистов, чьи детские годы пришлись на войну.

О том, что началась война, мама узнала от меня.

Наша улица с труднопроизносимым названием – Индустриализации, – по которой в этот воскресный день я с мамой шел в цирк, считалась в Рабочем поселке центральной. На полпути я побежал на угол скверика, где обычно продавали мороженое, но лотка на привычном месте не было. Вся площадка перед сквером была заполнена людьми. Запрокинув головы, они слушали радио. Я, позабыв о мороженом, вернулся к маме.

В цирке я тогда все-таки побывал. Зимой сорок второго он сгорел.

Получили лишь одно письмо

Первым из нашего дома повестку получил Георгий Абрамович Арамилев. Дядя Горя, как я его называл. В последний свой вечер дома дядя Горя возился у крыльца с велосипедом: что-то подтягивал, смазывал – словно собирался с ним идти на войну. Закончив работу, кивнул мне:

– Садись.

Я бочком взгромоздился на раму.

Приехали мы на край аэродрома, где еще сохранились редкие елочки. Внизу, у крутого спуска, где текла Егошиха, раздавались выстрелы: солдаты из Красных казарм вели учебные стрельбы. О чем дядя Горя думал тогда, знать не дано…

Арамилевы – мать, жена и сестра – получили от дяди Гори лишь одно письмо, написанное торопливой рукой: мол, скоро прибудем на место назначения. Дальнейшая его судьба уместилась в несколько строк пермской Книги Памяти: «Арамилев Георгий Абрамович, д. Арамили Ильинского р-на. Призван Мотовилихинским РВК. Рядовой 172-го стрелкового полка. Пропал без вести».

На плитах мемориала Мотовилихинского завода значится его имя.

Раненые, не жалея ладоней, хлопали

Два военных года я провел в детском саду. Это время запомнилось двумя событиями.

Неподалеку, в школе № 48, находился госпиталь. Сюда и направили нашу «концертную бригаду». Поначалу госпитальная обстановка подействовала на нас угнетающе: непривычный запах, забинтованные люди, доносящиеся из палат стоны… Мы невольно жались к воспитательнице Раисе Борисовне, как цыплята к наседке. Но, освоившись, стали декламировать стихи, петь незатейливые песни. Раненые улыбались, не жалея ладоней, хлопали.

О другом событии напоминает единственный военных лет снимок. В канун 25-летнего юбилея Красной Армии работники завода из снега слепили рядом с нашим детсадом корабль. Двухпалубный, с иллюминаторами из цветного льда, с флажками расцвечивания. На снимке – группа детсадовцев-«матросов». На головах, укутанных платками, бескозырки, в руках – деревянные ружья.

И сегодня узнаю некоторых: рядом со мной однофамилица Люба и Леля Жебелева, на верхней «палубе» Виталик Думкин. С доцентом Пермского университета Виталием Думкиным наши пути пересекутся 35 лет спустя, когда я для газеты буду делать материал о его годичной командировке в Алжир.

А вот другой наш детсадовец Женя Крыласов, став взрослым он сменил одну букву в фамилии. Евгений Павлович Крылатов – известнейший композитор, автор многих популярных песен.

Кисет из бордовой испанки

В годы войны я учился в школе № 49. Серафима Михайловна Губина, наша учительница, объявила, что в школе начался сбор подарков для фронта. Мои одноклассники приносили все, что могло пригодиться бойцу: домашней вязки носки и перчатки, пачки махорки, бритвенные приборы… Я с подарком никак не мог определиться, и мне казалось, что Серафима Михайловна осуждающе смотрит на меня сквозь толстые стекла очков.

Мама работала крановщицей в горячем 32-м цехе Мотовилихинского завода. Узнав, что меня заботит, она вместо того, чтобы поспать перед ночной сменой, несколько часов перебирала вещи в ящиках комода. Наконец вытащила бордовую пилотку, которую я носил до войны. Такие были во время гражданской войны в Испании у бойцов интернациональных бригад и, потому их называли «испанками».

Засыпал я под стрекот швейной машинки. А утром на столе лежал кисет, сшитый мамой из моей испанки. На нем сохранились вышитые на одной стороне звезда, на другой – серп и молот.

Суфле черпали кастрюлями из колеи

Хлебный магазин размещался в полуподвале жилого дома. Пока продавщица вырезала из моих карточек талоны и наклеивала их на бумажный лист, я буквально поедал глазами ряды буханок. От теплого, обволакивающего хлебного духа сосало под ложечкой.

Покинув детсад с его трехразовой кормежкой, я засыпал и просыпался с мыслями о еде. Утром, перед школой, съедал кусочек хлеба и выпивал стакан слегка подслащенного сахарином кипятка. Вместо заварки – измельченная, пережаренная морковь. Иногда кипяток окрашивали так называемым фруктовым чаем. Он представлял собой смоляной черноты брикет, спрессованный из фруктовых отходов. Мы, дети, иногда жевали эту обжигающую горечью смесь, чтобы заглушить чувство голода. Помогал забыть на время о еде и твердый, как камень, подсолнечный жмых (он получался при отжиме масла). Его можно было долго держать за щекой.

По пути домой из школы я часто забегал к деду Александру, который работал на фабрике-кухне. В послевоенное время она была преобразована в ресторан «Горный хрусталь». Бывало, сижу в тесной будке-сторожке, жадно, почти не разжевывая, ем припасенный для меня дедом чибрик – пирожок без начинки, и запиваю его горячим суфле. Этот тягучий, отдающий патокой напиток готовили на фабрике-кухне. Разомлев от тепла и еды, наблюдаю, как дед, свернув самокрутку, прикуривает. Прижав к нитяному труту кремень, он обломком плоского напильника высекает искру. Затем, подув на задымившийся трут, прикуривает цигарку. Фраза «экономить на спичках» в годы всеобщего дефицита отражала вынужденную необходимость.

Однажды, когда я шел от деда, мимо протрусила лошадка с баком суфле на санях. На повороте, у поликлиники, сани попали в глубокую ледяную колею, их занесло, и бак опрокинулся. Возница растерянно ходил вокруг и смотрел, как колея заполняется суфле. Тотчас к месту происшествия сбежались люди из ближних домов и стали котелками, ковшами, кастрюлями черпать исходящий паром напиток.

Первый день мира

Ожидая маму из первой смены, сижу на лестнице, сбегающей к центральной проходной завода. Внизу, на путях, лязгнув, остановился состав. На платформах – искореженные и сожженные немецкие танки. В грозном боевом виде танки с крестами на боках я видел лишь в документальном фильме «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой». Теперь это была груда металлолома, прибывшего на переплавку.

И немцев видел неэкранных. Мимо школы по утрам проходила колонна пленных. Они жили на Балмошной, откуда их вели к месту работы. Их руками был построен жилой квартал рядом с улицей Братьев Вагановых. Строительная площадка была обнесена забором с автоматчиками на вышках.

Возвращает меня к действительности рев гудка. Через несколько минут из проходной хлынул рабочий люд. Мой взгляд остановился на пожилом рабочем: он, держась за перила, тормозил почти на каждой ступеньке. Видимо, каждый шаг давался ему с трудом. Поднявшись на площадку, он тяжело опустился на скамью. И тут же боком стал заваливаться, затем затих. Женщины заохали, запричитали:

– Ему уже ничем не поможешь…

Порождением времени был «хитрый рынок». Сначала народ кучковался во дворе магазина № 3 – «третьего», как его обычно называли. Затем сместился к соседним домам. И, наконец, задержался на пустыре перед заводским стадионом. Возвращаясь из школы, мы часто бродили по рынку, глазели на торговлю. Здесь можно было купить-продать хлеб и водку, домашнюю снедь и керосин для примусов и керогазов, американский колбасный фарш в красочных плоских жестянках… Нас же интересовали петушки на палочках и молочные ириски, явно не фабричного изготовления.

В первый день мира я оказался там же, где впервые услышал слово «война». Из громкоговорителя лилась бодрая музыка, раздавался торжественный голос Левитана. Здесь собрался народ чуть не всего Рабочего поселка. Незнакомые люди обнимались, поздравляли друг друга. Пожилая женщина с бидоном и кружкой угощала военных бражкой:

– С победой, сынок!

Скверик заполнили, сбежавшие из госпиталя, ходячие раненые в байковых куртках и халатах, в щеголевато сложенных из газет шапочках, некоторые с костылями и тросточками.

Проникаясь атмосферой всеобщего ликования, я не осознавал, что в первый день мира заканчивалось мое военное детство.

Об авторе. Болотов Юрий Иванович (1935). Служил в радиотехнических частях ВВС СССР, работал инженером-конструктором в объединении «Искра». Член Союза журналистов России с 1968 года. Многие годы трудился в областной газете «Звезда», с 1968 по 2008 годы ответственным секретарем. Лауреат журналистской премии им. А. Гайдара. Награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени.


Материал опубликован в целях реализации социального проекта «Детство, опаленное войной» при финансовой поддержке администрации губернатора Пермского края.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

33